Не пишите в комментарии и отзывы всякую рекламу, она не появится,так как они модерируются.

Добавлен окончательный материал про контрреволюционера Горчакова,содержащий личный дневник 15.07.19

Еще о Прилежаевой

Еще немного о моей руководительнице Прилежаевой Наталье Александровне.Людей, которые ее знали непосредственно близко, практически не осталось.Я познакомился с ней, когда ей было уже 60 лет и не входил в круг ее близких знакомых. Поэтому единственным источником воспоминаний о ее личной жизни в Томске служат неопубликованные рукописи Кудрявцевой. Вот из них я и выбрал то, что касается непосредственно Прилежаевой. ...После отъезда Бервальдов мама договорилась с матушкой Натальи Александровны Марианной Сергеевной, чтобы она начала учить меня французском).Я послушно ходила на уроки, но энтузиазмом не горела. У Марианны Сергеевны часто болела голова, ее мучала хроническая мигрень.Тогда уроки естественно отменялись. Она была тугоуха, запускала радио на полную катушку. От такого грохота, мне думалось, у любого могла заболеть голова. После французского урока Марианна Сергеевна раскладывала со мной пасьянсы, рассказывала об итальянском искусстве, знакомила меня с преданиями Ветхого Завета, используя толстую книгу с гравюрами на библейские темы. В молодости она училась на искусствоведа, с последнего курса вышла замуж.За границей, во Франции и в Италии, она была четырнадцать раз. Живала в Париже и в Ницце. Кончила немецкую школу, свободно говорила по-немецки и по-французски,знала английский, могла объясниться по-итальянски. В квартире Прилежаевых было грязно и убого. Потеряв мебель красного дерева, Марианна Сергеевна встала на позицию наплевательского отношения к удобствам быта. Мама откровенно поражалась вопиющей безвкусице старых нарядов, привезенных в Томск. Видимо разбираться в нюансах искусства Ренессанса и одеваться со вкусом — достоинства не взаимосвязанные. После отъезда Тартаковских основной и главной маминой подругой стала Наталья Александровна. Для мамы она была Наташей и Наташкой, для меня стала Наталиусом. Наталиус — переделка имени некоего средневекового профессора Паталинуса, облик которого в традиционном впечатляющем облачении пленил случайно наткнувшуюся на книжную иллюстрацию девочку Наташу. Тогда же она окончательно и бесповоротно решила, что тоже будет профессором, и заблаговременно обеспечила себя звучным прозвищем. Кроме оригинального имени Наталиус обладала уникальной способностью заворачивать на бок самый кончик своего излишне длинного носа и свободно сгибать последнюю фалангу указательного пальца при полной неподвижности двух других. Кроме того она как-то особенно уморительно с каркающе-квакающем акцентом произносила: »Каак!» и добавляла столь же неподражаемо: «Ах, какая гадость!» Серьезные достижения, способные пленить детские сердца! Наталиусу была присуща исключительная уравновешенность, наперченная чувством юмора. Не припомню, чтобы она в какой-либо ситуации теряла хладнокровие. Как-то, зайдя в дальнюю темную комнату лаборатории, они с мамой ‘почуяли запах дыма. Где, что горит? Дотошно осмотрели все и вся. Ничего. Наталиус философски предложила: «Пойдем. Лялька, подождем, пока разгорится, тогда и ‘обнаружится. » Ушли. Через полчасика заглянули снова. И правда обнаружилось — горел стол под лейденской банкой. Спокойненько, не спеша обесточили, затушили. Для перестраховки проверили контакты и на других банках. «Вот, видишь, теперь все ясно. » В противоположность Перчику, Наталиус была абсолютно не женственна. К врожденному отсутствию внешней привлекательности добавлялась близорукость с отнюдь не украшавшими ее очками, и какая-то общая неуклюжесть в фигуре и движениях. И сверх программы — полное неуменье одеваться. Мама, естественно, сразу взяла на себя заботу о туалетах подруги, таскала ее по портнихам. Ее героические усилия привели к тому, что любезная Наташенька, хоть краше не стала, однако уже не напоминала одичавшее чучело. Как правило, отсутствие женственности компенсируется мужеподобностью не только внешности, но и характера. Наталиус была исключением. В дуэте с мамой она ‘была беспомощной, опекаемой и защищаемой компонентой. После убийства Кирова Ленинград рьяно очищали ото всех лиц дворянского происхождения без учета индивидуальной ценности. Загремев в Томск. по ошибке (потом перед ней даже извинялись), она тем самым потеряла реальную надежду на замужество. Ее кумир и шеф в ГОИ профессор Теренин, имевший репутацию ярого женоненавистника, не только в порядке исключения допустил Наталиуса в свою лабораторию, но и явно благоволил к своей подопечной. Отъезд в Томск перечеркнул планы и иллюзии. Зато судьбе было угодно, в порядке компенсации за утраченные надежды, сделать Наталиуса главой и родоначальницей всех оптико-спектроскопических школ Зауралья. Так что в науке она преуспела. Возможно, оставшись в Ленинграде, она была бы только подголоском любезного Александра Николаевича. Помимо уже наметившегося научного содружества, мама активно приобщала подругу и к велосипеду, и к лыжам. В отличие от Перчика, Наталиус на лыжах не бегала, а шествовала. Посему мама сочла возможным вывести на лыжные прогулки и нас с Верочкой Шмаковой. Для своих лет Верочка была хорошей спортсменкой, я успехами не блистала. Лыжня тогда шла от самого дома на Черепичной пять. Никакого транспорта на Южную не существовало. Иногда до Лагерного мы шли пешком. Там был спуск, ныне уничтоженный мелиоративными работами. Он находился где-то в районе теперешних стартов дельтапланов. Лыжня шла от распадка к распадку, чередуя малые подъемы и спуски до Семейной горки на Потапках. С горок Наталиуc съезжала на «мадам сижу». Иногда я следовала ее примеру. Не помню, ходили ли мы дальше: до Орлиного гнезда или до Басандайской горы. Вся экспедиция длилась часа четыре, включая привал с подзаправкой какой-нибудь нехитрой снедью. Обратно шли чаще всего поверху вдоль котлованов, где ныне военный корпус ТПУ Переходили поля, теперь застроенные жилыми домами, и выходили к монастырской ограде. Четко помню накатанную лыжню вдоль кирпичной стены кладбища. Я иду вслед за мамой, с трудом волочу усталые ноги. Мысленно протягиваю веревочки с концов маминых лыж к носкам моих и стараюсь шагать в такт. Снег шуршит под лыжами. Смеркается. И будто весь мир сконцентрировался в чередование скользящих шагов. Правой, левой, раз, два, раз, два... А дома ждет с обедом бабушка. Сначала под душ, смыть усталость. После обеда — лежать на спинке с приподнятыми ногами. И так практически каждое воскресенье. В марте домой чаще возвращались по реке. Останавливались где-нибудь под обрывчиком, отдыхали и даже загорали, подставляя под весеннее солнышко лицо, иногда и распахнутую грудь или спину. А что? Наш Лагерный — чем не томская Швейцария? Лето тридцать восьмого мама сиднем сидела в Томске — заканчивала докторскую диссертацию. Доцентской зарплаты нам на все про все не хватало. Бабушкина пенсия (по утрате кормильца) погоды не делала. Оформляла свою докторскую и Наталиус. На выходные они приезжали к нам на велосипедах. Наталиус с велосипедом управлялась не так свободно, как мама. Доехав по расхлюпаной непогодой дороге до любимого пенечка и полностью вымотавшись, за садилась на свой пенек и плакала. Мама терпеливо пережидала, ободряла, раговаривала. Наконец они появлялись в Писаревке у мостков, перекинутых через Басандайку, почти напротив нашего дома, чуть выше по течению. Мама переносила оба велосипеда и помогала Наталиусу, которая плохо справлялась с переходом по хлипким мосткам. После менингита у нее было воспаление среднего уха, пришлось долбить черепную кость. В результате — глухота на это ухо и мелкие каверзы вестибулярного аппарата. Гостьи ночевали на сеновале в свежем сене, что мама очень любила. Проводили в сельской благодати выходной, а вечером уезжали обратно в город под опеку Марианны Сергеевны. Осенью тридцать восьмого мама и Наталья Александровна блестяще защитили докторские диссертации и стали первыми в Союзе женщинами — докторами физико-математических наук. За пару недель до защиты у нас в квартире обеденный стол был завален листами ватмана — мама рисовала и чертила себе и Наталиусу демонстрационные плакаты. Запомнились красочные изображения серной кислоты с кружочками атомов трех цветов. Оппонентами были профессор Ландсберг (Москва) и профессор Теренин (Ленинград). Где был банкет, не знаю, во всяком случае не у нас в квартире. Однако какой-то визит оппонентов в наши пенаты все же имел место. И мне даже довелось услышать как один из них, кажется Теренин, специально для меня прелестно лаял, заливисто взвизгивая этаким неразумным щенком. После защиты Марианна Сергеевна подарила дочери и моей маме парные серебряные чарочки работы конца прошлого века. Мамина хранится у меня и поныне. Не обошлось и без проколов. Высокоученые оппоненты почему-то не сошли с поезда на Томске Первом, где их поджидала пролетка, а двинули до Томска Второго. А там растерянно моргали, искали встречающих. В конце концов подрядили какого- то мужика с телегой. Так, сидя на громыхающей телеге, и прибыли по указанному адресу, не утратив ни’ оптимизма, ни благосклонности к изнервничавшим диссертантам. К Теренину вообще липли и комары, и несуразицы. После его избрания в Академию Наук мама и Наталья Александровна отправили поздравительную телеграмму за подписью: «Осчастливленные диссертанты». По указанному адресу пришла телеграмма некоему академику Терехину от «осчастливленных дисеранов». И академика Терехина, и дисеранов долго вышучивали и обыгрывали в ГОИ. Летом тридцать девятого свежеутвержденные доктора наук упорхнули в очередной круиз, оставив нас с бабушкой все в той же Писаревке. Столетовщина была естественным ненаучным аналитическим продолжением сложившегося еще до войны научного альянса мамы и Наталиуса. Обе они дружно «пахали» на общем физическом поле, образуя вполне слаженный тесный дублет. В тридцать девятом в ТГУ появилась кафедра оптики и спектроскопии, а в СФТИ открылась лаборатория того же названия. Первой заведовала мама, второй - Наталиус. Штаты и имущество разделялись чисто формально, фактически же представляли некое единое целое. Единым фронтом столетовцы выступали и в околонаучных сферах. Новый сорок третий год они задумали отметить необыкновенным спектаклем, по идее посвященным лауреатству Владимира Дмитриевича Кузнецова. Еще будучи студенткой, Наталиус сотворила математический изврат оперы «Евгений Онегин». В ЛГУ нашлись энтузиасты с голосом и слухом, дружно осуществившие замысел автора. Используя этот студенческий опыт, Наталиус, при активном участии мамы, сочинила потрясающий изврат Пушкинской поэмы, теперь уже с физическим уклоном. За неимением певческих кадров предполагалась драматическая постановка с музыкальным сопровождением под сурдинку. В физическом варианте было два действия — экзамен и лабораторное совещание. На главную роль предполагалось сосватать Владимира Дмитриевича. Номер не прошел. Кузнецов переполошился, струсил, на сцену выйти не захотел. Онегина блестяще исполнил Евгений Иванович Тимаков. Он выходил на сцену (к доске в первой СФТИ) с огромным журналом под мышкой и карандашом-гулливером. Татьяну играла Вергунас, Ленского — Бюлер, Гремина — доцент с кафедры астрономии, из эвакуированных. Данилова, Шмакова и ряд других оптиков и спектроскопистов были задействованы на мелких ролях. На афише авторами спектакля значились А. С. Пушкин и Н. `А. Прилежаева. Мама совмещала обязанности режиссера, постановщика и директора театра. Постановка шла с ненавязчивым сопровождением музыкальных фрагментов из оперы, исполняемых на рояле Юлей Студенок. С огромным трудом маме удалось собрать артистов и провести одну репетицию. Спектакль шел «на ура» и прошел с исключительным успехом. Кажется, его повторили года через два. На этой постановке я не была, кто в ней участвовал, не знаю. В сорок восьмом этот шедевр воспроизвели уже силами студентов. Онегина. играл Эдик Аринштейн, которому для солидности густо напудрили голову. Татьяной была я. В переделанном варианте «Онегина» воспроизвели еще несколько раз. Последний, кажется, на юбилее факультета, когда Онегиным был Сева Аринштейн, уже не студент, а профессор с натуральной сединой. А Татьяну играла Аллочка Перфильева. Участвовал в спектакле и Вымятнин, правда статистом. Пятилетие кафедры и лаборатории шумно отмечалось правоверными. Кроме своих присутствовал приехавший в Томск профессор. Борис Петрович Токий, бывший ректор ТГУ и добрый знакомый руководящих юбиляров. Молодежь организовала дивертиссмент — места присутствовавших были отмечены листочками со стихами-загадками. Увы, я помню только свою «этикетку»: «Что же касается этой дамы, она дочь замечательной мамы». Надо полагать, остальные были намного интереснее. Разыгрывались шарады, некоторые с оптическим уклоном. Помню только подвергнутого спектральному разложению Навуходоноссора (на, в ухо, донос, сор). Сор выметала, кажется, Вергунас. Действующих лиц остальных компонент не помню. Как сотрудники ухитрились изобразить целое — забыла начисто. Вроде представлялось какое-то низкопоклонство и стуканье лбов об пол.

Добавить комментарий

Защитный код
Обновить